Он сидит как сугробик

Как наступит зима, снегом выбелит лес,
Тут и зайчик становится белым.
Он на юг не упрыгал, а в нору залез,
Так какой же, скажите, ему интерес
Рисковать своим маленьким телом?
От лисицы схоронится в белом снегу
И сидит как сугробик. А сам ни гугу.
И тихонько мечтает про лето:
Как он будет скакать на зеленом лугу
В легкой шубке пятнистого цвета.
(В. Лейкин)

Смотрю я в стекляшку зеленого цвета

Я знаю, что надо придумать,
Чтоб не было больше зимы,
Чтоб вместо высоких сугробов
Вокруг зеленели холмы.

Смотрю я в стекляшку
Зелёного цвета,
И сразу зима
Превращается в лето.
(Барто А.)

Цивилизация подо льдом

Стоит дождю ледяному пройти,
Как остановятся наши пути.
Люди боятся покинуть свой дом -
Цивилизация подо льдом.
/(Разумовская м.)

Учись у них - у дуба, у березы

Учись у них - у дуба, у березы.
Кругом зима. Жестокая пора!
Напрасные на них застыли слезы,
И треснула, сжимаяся, кора.

Все злей метель и с каждою минутой
Сердито рвет последние листы,
И за сердце хватает холод лютый;
Они стоят, молчат; молчи и ты!

Но верь весне. Ее промчится гений,
Опять теплом и жизнию дыша.
Для ясных дней, для новых откровений
Переболит скорбящая душа.

(Фет А.)

Танцующие среди звёзд

В холодной бездне тишины
Танцуют двое!
И звуки танго, чуть слышны -
Любовь во взоре!

А им не надо ничего,
Лишь ветер странствий!
Танцуют страстно и легко,
Одни в пространстве!

По звёздам двое в пустоте -
Какое счастье!
Летят они к своей мечте
В порыве страсти!
(Ларская Е.)

Суворов переходит через Альпы

— Не ходи, Суворов, через Альпы, —
Говорил ему Наполеон.
— Здесь твои орлы оставят скальпы,
У меня тут войска — миллион.

Говорю тебе я как коллеге,
Как стратег стратегу говорю,
Здесь твои померзнут печенеги
На конфуз российскому царю.

Знаю, ты привык в бою жестоком
Добывать викторию штыком,
Но махать под старость альпенштоком
Нужно быть последним дураком.

Но упрямый проявляя норов,
В ратной сформированный борьбе,
Александр Васильевич Суворов
Про себя подумал: „Хрен тебе“.

И светлейший грянул, как из пушки,
Так, что оборвалось все внутри:
— Солдатушки, бравы ребятушки,
Чудо вы мои богатыри!

Нам ли узурпатора бояться?!
Бог не выдаст, не сожрет свинья!
Где не пропадала наша, братцы?!
Делай, православные, как я!

И, знаменьем осенившись крестным,
Граф по склону первым заскользил,
Этот миг на полотне известном
Суриков, как мог, отобразил.

Так накрылась карта Бонапарта
Ни за грош, пардон, ни за сантим.
…С той поры мы в зимних видах спорта
Делаем француза, как хотим.
(Игорь Иртеньев)

Гадающей невесте

У него прекрасные манеры,
Он не глуп, не беден и хорош,
Что гадать? ты влюблена без меры
И судьбы своей ты не уйдешь.

Я могу сказать и без гаданья:
Если сердце есть в его груди -
Ждут тебя, быть может, испытанья,
Но и счастье будет впереди...

Не из тех ли только он бездушных,
Что в столице много встретишь ты,
Одному лишь голосу послушных -
Голосу тщеславной суеты?

Что гордятся ровностью пробора,
Щегольски обутою ногой,
Потеряв сознание позора
Жизни дикой, праздной и пустой?

Если так - плоха порука счастью!
Как бы чудно ты не расцвела,
Ни умом, ни красотой, ни страстью
Не поправишь рокового зла.

Он твои пленительные взоры,
Нежность сердца, музыку речей -
Всё отдаст за плоские рессоры
И за пару кровных лошадей!
(8 сентября 1855)
(Некрасов Николай Алексеевич)

ГИТАРА

Я в прошлой жизни был гитарой -
ручною сборки, дорогой.
Ведь мой родитель, мастер старый,
нас делал, как никто другой.
Как надо мною он трудился,
как долго создавал меня!
Точил, строгал, пыхтел и злился
день ото дня, день ото дня.
Он бесконечно что-то правил -
но наконец я был рожден.
И мастер петь меня заставил,
довольно выслушав мой звон.
И я был рад - какие звуки!
Но в тот же вечер я попал
из мастерской в чужие руки,
чужою собственностью стал.
Удел презренный, бестолковый!
Хотя мне жаловаться грех:
ценил меня хозяин новый,
оберегал меня от всех.
Повесил он меня на стенку -
жаль, сам играть он не умел,
но, выпив водки, на коленку
меня он ставил и смелел:
Мычал себе под нос невнятно
и струнами перебирал.
Потом подвешивал обратно
и нежно тряпкой вытирал...
А мне казалось - для фламенко,
для страстных звуков создан я,
для сцены! Ну, при чем тут стенка?
Неужто в этом - жизнь моя?
Хочу, чтобы на мне играли,-
пусть рвутся струны к черту, пусть!
Но лишь бы все, кто слышит, знали -
во мне есть страсть, и боль, и грусть.
Во мне есть краски, есть оттенки,
созвучий целый миллион!
Как страшно провисеть на стенке,
когда для музыки рожден!
И как-то, помню, я свалился
вниз, от бездействия устав,
и об пол сразу же разбился,
и умер я, не прозвучав.
А ты, певец, молчать не смеешь:
ты должен петь, а не молчать,
так петь, как только ты умеешь,
и - в полный голос прозвучать!
(Константэн Григорьев)