Я болен, я влюблён

Какое счастие: и ночь, и мы одни!
Река - как зеркало и вся блестит звездами;
А там-то... голову закинь-ка да взгляни:
Какая глубина и чистота над нами!

О, называй меня безумным! Назови
Чем хочешь; в этот миг я разумом слабею
И в сердце чувствую такой прилив любви,
Что не могу молчать, не стану, не умею!

Я болен, я влюблён; но, мучась и любя -
О слушай! о пойми! - я страсти не скрываю,
И я хочу сказать, что я люблю тебя -
Тебя, одну тебя люблю я и желаю!

(Афанасий Фет)

Эти юные миры

Все это движется, шуршит,
Переливается и машет,
Под чью–то дудку слепо пляшет,
И чей–то замысел вершит.
Переливается, поет,
И веткой яблоневой манит,
И то ли душу сладко ранит,
Не то бальзам на душу льет.
О, эти юные миры,
Июньских листьев полог низкий
И счастье оставаться в списке
Живых участников игры.

(ЛАРИСА МИЛЛЕР)

Желание быть испанцем

Тихо над Альгамброй.
Дремлет вся натура.
Дремлет замок Памбра.
Спит Эстремадура.

Дайте мне мантилью;
Дайте мне гитару;
Дайте Инезилью,
Кастаньетов пару.

Дайте руку верную,
Два вершка булату,
Ревность непомерную,
Чашку шоколату.

Закурю сигару я,
Лишь взойдёт луна...
Пусть дуэнья старая
Смотрит из окна!

За двумя решётками
Пусть меня клянёт;
Пусть шевелит чётками,
Старика зовёт.

Слышу на балконе
Шорох платья, — чу! —
Подхожу я к донне,
Сбросил епанчу.

Погоди, прелестница!
Поздно или рано
Шелковую лестницу
Выну из кармана!..

О сеньора милая,
Здесь темно и серо…
Страсть кипит унылая
В вашем кавальеро.

Здесь, перед бананами,
Если не наскучу,
Я между фонтанами
Пропляшу качучу.

Но в такой позиции
Я боюся, страх,
Чтобы инквизиции
Не донёс монах!

Уж недаром мерзостный,
Старый альгвазил
Мне рукою дерзостной
Давеча грозил

Но его, для сраму, я
Маврою[2] одену;
Загоню на самую
На Сьерра-Морену!

И на этом месте,
Если вы мне рады,
Будем петь мы вместе
Ночью серенады.

Будет в нашей власти
Толковать о мире,
О вражде, о страсти,
О Гвадалквивире;

Об улыбках, взорах,
Вечном идеале,
О тореодорах
И об Эскурьяле…[3]

Тихо над Альгамброй,
Дремлет вся натура.
Дремлет замок Памбра.
Спит Эстремадура.[4]

<Козьма Прутков 1854>

Страсть

Я Вас люблю так откровенно,

Бреду по лезвию скользя.

Как эта страсть проникновенна,

Но говорить о ней нельзя.



Она пронизывает нервы

Тому, кто жар в неё вдохнул.

И я конечно же ни первый,

Кто в этой страсти утонул.



Мучительная прелесть ожиданья

Становится мелодией прощанья,

Когда ко мне из спящей пустоты

Приходят ваши нежные черты.



Как будто брошенный в пустыне

В глухую бесконечность лет,

Храню как горькую стихию

Страстей отчаянных секрет.



Я перепутал, я в сознании,

Там мир и вечность для двоих,

Я рядом с Вами, рядом с Вами

В страстях возвышенных своих.



Мучительная прелесть ожиданья

Становится мелодией прощанья,

Когда ко мне из спящей пустоты

Приходят ваши нежные черты.



Я Вас люблю так откровенно,

Бреду по лезвию скользя.

Как эта страсть проникновенна,

Но говорить о ней нельзя.

(Вячеслав Малежик)

Состоянье полёта

Полгода ночь, полгода день - медвежий холод.

И настигает, словно тень, любовный голод.

Но от бессонницы до сна, когда мы рядом

Одна лишь райская весна под снегопадом.



Мне в медвежьем углу на охоту идти неохота,

Неохота в пургу уходить от пурги.

Я в медвежьем углу нахожусь в состоянье полёта,

Знаешь, крылья мои - это нежные руки твои.



Полгода ночь, полгода день, но свет не тает.

Свет тихой радости твоей всё освещает.

И здесь за тридевять земель в углу медвежьем

Восходит музыкой метель легко и нежно.



Мне в медвежьем углу на охоту идти неохота,

Неохота в пургу уходить от пурги.

Я в медвежьем углу нахожусь в состоянье полёта,

Знаешь, крылья мои - это нежные руки твои.

(Вячеслав Малежик)

Ты вся — как горла перехват

Стоят деревья у воды,
И полдень с берега крутого
Закинул облака в пруды,
Как переметы рыболова.

Как невод, тонет небосвод,
И в это небо, точно в сети,
Толпа купальщиков плывет —
Мужчины, женщины и дети.

Пять-шесть купальщиц в лозняке
Выходят на берег без шума
И выжимают на песке
Свои купальные костюмы.

И наподобие ужей
Ползут и вьются кольца пряжи,
Как будто искуситель-змей
Скрывался в мокром трикотаже.

О женщина, твой вид и взгляд
Ничуть меня в тупик не ставят.
Ты вся — как горла перехват,
Когда его волненье сдавит.

Ты создана как бы вчерне,
Как строчка из другого цикла,
Как будто не шутя во сне
Из моего ребра возникла.

И тотчас вырвалась из рук
И выскользнула из объятья,
Сама — смятенье и испуг
И сердца мужеского сжатье.

(Пастернак Б. Л)

Каждая травинка плачет

Прощай,
позабудь
и не обессудь.
А письма сожги,
как мост.
Да будет мужественным
твой путь,
да будет он прям
и прост.
Да будет во мгле
для тебя гореть
звездная мишура,
да будет надежда
ладони греть
у твоего костра.
Да будут метели,
снега, дожди
и бешеный рев огня,
да будет удач у тебя впереди
больше, чем у меня.
Да будет могуч и прекрасен
бой,
гремящий в твоей груди.

Я счастлив за тех,
которым с тобой,
может быть,
по пути.

(Иосиф Бродский 1957 г)